«Фактически они выгоняют украинцев и заселяют города своими гражданами» Мелитополь в оккупации. Какой он в глазах многих своих жителей — и каким его видят россияне, для которых жизнь там — это возможность заработка

Чтобы понять, какие люди едут из России на оккупированные территории, и что оккупация значит для украинцев, «Берег» поговорил с российскими переселенцами, коренными мелитопольцами и украинским движением сопротивления «Злая Мавка».

«Я подумала: „Боже, у меня бизнес закрылся“ — еще не знала, что они сделают с моей семьей»

Людмила Плачкова, 34 года. Родилась и выросла в Мелитополе, из-за оккупации уехала в Болгарию. Ее родителей Татьяну и Олега похитили сотрудники ФСБ

Мы — семья предпринимателей. В Мелитополе застали и плохие времена, и хорошие. Город жил, развивался — и мы развивались вместе с ним. Появлялись новые заведения, скверы, парки, ярмарки. Ковидные годы были сложными для бизнеса, но все друг другу помогали.

В 2013-м родители, взяв в аренду помещение, открыли свое дело — кафе. До этого мама работала поваром и всегда мечтала о своем ресторане. Кафе стало ее детищем. Инвестиций у нас особо не было, так что набрали кредитов. 

Первое время было сложно. Я работала там официанткой, папа делал все руками. Мамины друзья, повара, устроились работать на кухне. В итоге все выросло в довольно удачный проект — большое банкетное заведение, в котором нужно много общаться с гостями. Мама была очень коммуникабельная, в городе ее все знали. Отчасти многие шли в кафе ради нее. Все говорили: «Мы хотим к Тане». Думаю, что кафе стало популярным благодаря ее открытости.

Родители всегда были как два попугайчика-неразлучника, все время вместе. В 2023 году этому бизнесу исполнилось десять лет. Отчасти из-за него мама не захотела вовремя выезжать [из оккупации] — так прикипела к своему делу.

Когда нас начали бомбить [24 февраля 2022 года], я была в ступоре, не понимала, что делать. Потом перед Мелитополем стояли [российские] военные и ждали команды, когда заходить: в городе еще оставались украинские войска. 

Папа говорил, что будет этап зачистки, а я не знала, что это значит и что с нами будут делать. Мне как девушке было очень страшно. Особенно на фоне новостей о Буче, рассказов о кадыровцах. Мы (Людмила, ее муж и несколько родственников и друзей, — прим. «Берега») тогда перебрались к родителям. Скучковались в одном месте, ждали. Родители жили возле школы, и, когда было очень страшно, мы ходили туда в бомбоубежище. Ну и когда все вместе, как-то было легче все это переносить.

Потом случился Мариуполь, люди начали оттуда выезжать. Мы как могли помогали, собирали им какие-то вещи, еду. В марте-апреле 2022 года в Мелитополе прошли проукраинские митинги, и я на них выходила. 

В городе тогда начались случаи мародерства, и мне было важно показать, что здесь живут адекватные люди. Мы [протестующие] говорили, что не хотим, чтобы здесь была Россия, и поначалу военные даже отвечали нам, что, возможно, скоро уйдут. Уже потом, когда по городу начали вешать российские флаги, я поняла, что ничего хорошего не будет.

Мелитополь изменился. Из него повыезжали предприниматели, молодежь. Помню, как папа в какой-то момент сказал: «Мы вернулись в 1990-е». Появились стихийные рынки (половина предпринимателей же уехала), много людей восточных национальностей. На улицах стало много незнакомых — у нас же город небольшой, многие лица примелькались. Московские номера, краснодарские… Идешь и понимаешь, что это уже не твой город. 

С оккупантами я до отъезда особо не коммуницировала. Только видела, что наш город наполняют люди, которые здесь никогда не жили. Мне было страшно: пришли чужаки, которые стали навязывать мне новые правила. До отъезда [из оккупации] я даже на улицу боялась выходить.

Выезжать тоже было страшно — непонятно, чего ждать на фильтрации. Тогда была еще Васильевка открыта — единственный пункт пропуска в Украину. Я боялась ехать через нее, потому что слышала очень страшные истории: что людей забирали в подвал. К тому же надо было ехать под бомбежками. Я не рискнула. Потом Васильевку закрыли, и мы выезжали через Крым, Россию, Турцию.

В Крыму с нами вели беседы [представители ФСБ]. Фильтрация идет, и ты не знаешь, выйдет ли твой муж вообще оттуда. По России едешь и не знаешь, доедешь ли… Муж в итоге, на удивление, прошел.

У моего мужа был магазин одежды, у меня — студия декора. Все это пришлось закрыть и уехать. Тогда я думала: «Боже, у меня бизнес закрылся». Я еще не знала, что они сделают с моей семьей.

В ночь на 26 сентября 2023 года к родителям в квартиру ворвались сотрудники ФСБ. Я на тот момент уже выехала. Позже я узнала от маминых сокамерниц, что маму били по голове шваброй.

Еще дома была моя бабушка. Ее закрыли в комнате и сказали: «Не рыпайся». Когда родителей забрали, двое эфэсбэшников остались в квартире проводить обыск. Так она и просидела в запертой комнате с 11 ночи до 11 утра, без еды и воды.

Думаю, маму с папой забрали потому, что родители не признавали российскую власть. Они верили, что будет деоккупация, особенно мама. 

Незадолго до похищения пост о маме появился в телеграм-канале «Ждуны». Там написали, что мама настроена проукраински. Это был первый звоночек. 

Мама была уверена, что ее не тронут, — ведь она ничего не делает, просто живет тут. К тому же бабушку тогда только прооперировали, и родители не могли оставить ее одну. В наш последний разговор мама сказала, что, если ничего не поменяется, в ноябре они уедут. Она до последнего надеялась, что оккупацию выдавят обратно. Мама всегда была супероптимистом. 

Все, что мне известно о дальнейшей судьбе мамы и папы, я знаю от сокамерниц мамы. Родителей привезли в какое-то подвальное помещение в Мелитополе, в здании, где теперь сидит ФСБ. В плену их пытали. Папу били, а маму заставляли на это смотреть. Я так понимаю, из нее так выбивали признание. 

С 26 сентября до дня своего рождения, 2 октября, мама сидела в этом подвальном помещении. Насколько я понимаю, там не было окон и дверей, ее держали без еды. Затем перевели в женскую камеру. Там не было воды, душа и туалета, температура — около 10 градусов. Многие сидели в летней одежде, в которой их забрали. Маму то морили голодом, то давали какие-то отходы и говорили: «Радуйся объедкам». Заставляли учить гимны России, ДНР и ЛНР. 

8 февраля маму привезли в больницу Мелитополя уже в критическом состоянии. Она была в коме, без одежды, на теле были пролежни. Где она была до этого, неизвестно. Возможно, в какой-то другой больнице. Маму положили в инфекционку — у нее диагностировали грипп. Она не дышала сама, ее доставили в больницу уже с аппаратом ИВЛ. 

Думаю, ее состояние (речь о коме, — прим. «Берега») случилось из-за ударов по голове [во время пыток при допросах] и отсутствия своевременной помощи.

Как мне впоследствии рассказали ее сокамерницы, плохо маме стало еще в декабре. На ее просьбы о помощи ей сказали: «Ты не на курорте». Ее рвало, она не принимала пищу и не могла даже пить. Ей становилось все хуже, в конце она просто лежала. Девочки рассказали, что как-то выпросили [у надзирателей] кусок хлеба, нарезали ей сухарики — но даже их она есть не могла. 

В конце декабря мама перестала приходить в себя. Помощи не было. Из подвала ее подняли только в начале января, когда у нее изо рта пошла пена.

Следователь ФСБ разрешил бабушке навещать маму в больнице по 10 минут — под строгим надзором. Они даже камеры повесили над ней, [хотя она была] в коме. Следователь сказал, что, когда она поправится, ее будут судить за шпионаж. Не знаю, действительно ли он верил в то, что она может выздороветь… 

Скончалась мама 23 мая 2024 года. Попрощаться с ней я не смогла: следователи дали понять близким, что, если я приеду, со мной сделают то же самое. Бабушку все это сломало. Она потеряла дочь. 

Про папу известно совсем мало. Какое-то время он находился через стенку от мамы — она слышала, как его пытают током. Куда его перевели оттуда — неизвестно. Сокамерницы мамы рассказывали: она до последнего верила, что его отпустили и он дома. Она его искала, записочки какие-то умудрялась писать. Кто-то из охранников — в основном там были кадыровцы — говорил ей, что его отпустили. Где он, мы не знаем.

Есть надежда, что с ним все в порядке… Насколько это возможно. Возможно, его удерживают в статусе инкоммуникадо. Таких людей очень много, их держат годами. Говорят, что в оккупации есть колонии, где их держат по несколько лет, а они даже не могут о себе ничего сказать. 

Я пишу запросы в места содержания и в ФСБ. Следственный комитет открыл дело по поиску папы. В СК не говорят, что он где-то у них. Часто отвечают, мол, ждите, может, о нем станет известно, когда его в чем-то обвинят.

Как-то при очередном обращении в местный СК нам сказали: «Ну вы же понимаете, где он (имеется в виду ФСБ, — прим. „Берега“). Мы поделать ничего не можем». И добавили что-то вроде: «Сегодня мы здесь, а завтра мы сами можем быть там, где [оказались] ваши родители». Но это все неофициальные разговоры. 

Официально они пишут, что ничего не знают и ищут. А ФСБ говорит: «У нас нет по нему информации, никто его не задерживал». Во всех местах содержания отвечают, что такого человека у них нет. Хотя есть куча случаев, когда люди там сидят, но родственникам отвечают, что их нет.

Я лично знаю шесть случаев похищений, пыток или немотивированной депортации гражданских в одном только Мелитополе. У многих из нас есть близкие люди, которые сидят без обвинения в плену, и у них нет связи. Есть люди, которые пропали без вести. Есть те, кого осудили, — и это наши знакомые. А мы обычные люди.

Они просто уничтожают людей и скрывают это. Я до конца не могу для себя понять, зачем они это делают. Я еще понимаю, если бы речь шла про военный обменный фонд, но ведь они забирают гражданских. Не десятками, а тысячами. Ни в чем их не обвиняют — и не меняют их. Зачем? Что это за терроризм? 

Одноклассник моего мужа сейчас сидит где-то в Сибири. Без обвинения, без возможности общаться со своей семьей. Его забрали в 2022 году.

После того как с родителями это случилось, [оставшиеся в Мелитополе] люди боятся со мной общаться — это может быть опасно, там ищут «предателей». 

Для всех ввели русские паспорта. Если не получаешь, тебя приглашают на разговор, одного моего знакомого из-за этого депортировали. У моих родителей русских паспортов не было.

Если будет деоккупация, я вернусь. Хотя пока это сложно представить, потому что там все пропитано воспоминаниями о моих родителях. Фотографии оттуда не могу смотреть — тяжело. Сейчас мне 34, но моя жизнь остановилась в 2023 году. У меня забрали двух самых близких людей. Я не понимаю, как жить дальше.

Россияне сделали свое дело. Запугали всех, показали, на что способны. Они меня сломали. Сломали мою семью. Папа где-то сидит, не может сказать о себе, а я не могу его найти и не могу ему помочь. И это какой-то особый род пытки, когда не можешь ничего сделать. Но я продолжаю бороться. Включила мамин оптимизм, продолжаю искать папу. Я верю, что он живой. 

«Я так и не смогла привыкнуть к этой нецивилизации»

Дарья, 30 лет, переехала в Мелитополь из Ижевска, но через год вернулась домой

Мы переехали в начале 2025 года, моему младшему ребенку было тогда два месяца. Прожив почти год, мы вернулись обратно — нам не понравилось.

Наверное, я не раскрою большой тайны, если скажу, что на «новые территории» переезжают многие. В основном по простой причине — из-за быстрой пенсии у военнослужащих: день службы там засчитывается за два или за три. И в целом заработок чуть выше, чем за пределами [«новых территорий»]. 

Муж у меня был военным, и мы переехали, чтобы ему поскорее достичь пенсии. Сомнений по поводу переезда у меня особенно не было. Идея пришла довольно спонтанно, все решилось за одну ночь: муж предложил, а я не отказалась.

У нас двое детей, в Ижевске своя квартира, родители под боком. И когда меня муж привез в Мелитополь, в дом в частном секторе в Семеновке, где все в ужасном, старом состоянии, я, конечно, плакала. 

Мне было очень тяжело перестроиться. Потом я начала искать квартиру уже в самом Мелитополе — и столкнулась с катастрофическими ценами. Дичайшими. 

Мелитополь не был сильно разрушен [во время военного наступления России]. Просто все дома старые, новостроек в городе нет. Чтобы снять двухкомнатную квартиру, нужно 60 тысяч [рублей] на первоначальный взнос, плюс могут попросить залог. 

Так как «Авито» на тот момент [в Мелитополе] не было, искать нужно было через телеграм-каналы, риелторов или по объявлениям от собственников. В итоге нашла квартиру за 30 тысяч рублей — это считается мало. Ремонта в ней не было, все в стиле «совка», но в целом жить можно. К слову, в Ижевске за 30 тысяч рублей я сдавала свою двухкомнатную квартиру с идеальным ремонтом.

Меня удивил тот факт, что в городе нет магазинов с адекватными ценами. Ассортимент ограничен, цены на продукты катастрофические — умножай [ижевские] на три. И очень много просрочки. Большой популярностью пользуются рынки. 

Кроме того, удивило, что практически не было банков и покупать все нужно за наличку. Сложно было перестроиться на старый лад. Было ощущение, что я вернулась в 1990-е, в полное отсутствие цивилизации. 

Довольно часто отключали электричество — когда бывали прилеты. К ним привыкаешь, и в итоге не так уж страшно. В такие моменты нельзя сходить в магазин, если в нем нет генераторов. В салоне красоты, где нет генератора, тебя тоже не примут. Банки закрываются. А если нет электричества, значит, нет и воды. 

Чтобы попасть к врачу, нужен полис ОМС — но новый, их образца, так как страховая там своя.

Я столкнулась с большой трудностью — не хватает медицинского персонала. Просто нет врачей. Моему ребенку год, а мы не можем пройти всех врачей [при показанном в этом возрасте медосмотре]. Кардиологов, например, нет вообще. Ближайшие врачи — в Крыму или Ростове. Ради медосмотра ездить в другой город… Плюс мне самой нужно было к неврологу, а запись только через два месяца. В общем, я была не в восторге.

Меня местные принимали довольно хорошо. У нас были хорошие отношения с людьми. Каких-то недопониманий, к счастью, не возникало. О том, что до этого в городе происходило, я не спрашивала. Нетактично, некрасиво это. Я все-таки за нейтралитет.

В итоге мы решили уехать. Нас утомили трудности с врачами, кроме того, муж у меня стал [военным] пенсионером. А я так и не смогла привыкнуть к этой нецивилизации.

«Оккупация — это жизнь в постоянном страхе обысков, задержаний, доносов»

Активистка украинского движения «Злая Мавка», знакомая с ситуацией в Мелитополе

Для нас оккупация — это не смена власти, а жизнь в постоянном страхе. Люди боятся говорить, передвигаться, теряют работу, жилье и связь с родными — словно твою жизнь разбирают на части. Самое болезненное — это ощущение, что тебя могут лишить всего, что ты строил годами.

Оккупация изменила практически все сферы жизни. Прежде всего люди потеряли чувство безопасности. Испытываешь постоянный страх обысков, задержаний, доносов и преследований без каких-либо причин. Просто чтобы держать всех в страхе.

Люди потеряли работу, доступ к нормальным лекарствам, стабильной связи, банковским услугам и адекватной юридической системе. Цены выросли, часто не хватает товаров, либо товары есть, но ужасного качества (это касается всего — и текстиля, и продуктов питания). Многие месяцами сидят без дохода, другие вынуждены выживать за счет случайных подработок или помощи родственников.

Огромное давление осуществляется через принудительную паспортизацию, образование, медицину, работу. Людей фактически заставляли принимать российские документы, переводить детей в российскую систему образования, работать по российским правилам. Для многих это был выбор не между «хорошо» и «плохо», а между выживанием и еще бо́льшими проблемами.

Часть жителей была вынуждена уехать, оставив квартиры, дома, бизнес, имущество.

Оккупанты создали систему, при которой владельцев заставляют переоформлять недвижимость в соответствии с российским законодательством. Если человек уехал, не может приехать или принципиально не хочет проходить эти процедуры, его имущество признается «бесхозным». После этого появляется возможность передать его другим лицам или оформить как государственное имущество оккупационной администрации.

Если человек долго не появляется в доме и это заметили представители оккупационной администрации, они оставляют предупреждение о необходимости обновить документы, а уже через месяц-два приходят с документами, по которым имущество ставится на баланс оккупационной администрации, — такая своеобразная приватизация.

Для людей отъезд из-за войны — это риск потерять единственное жилье. Многие не могут вернуться только ради оформления документов, поскольку это связано с возможными проверками, фильтрацией или преследованием.

Формально это подается как упорядочение реестров, но для многих украинцев это механизм, легализующий конфискацию любого имущества. Это не только потеря денег как таковая, но еще и способ давления на людей, чтобы они либо приняли российские правила и смирились, либо столкнулись с риском потерять собственность.

Это особенно цинично, ведь человек может потерять дом именно потому, что его выгнали война и оккупация.

Для меня это выглядит как целенаправленная политика вытеснения украинцев и замещения населения. Фактически они просто выгоняют украинцев и заселяют города своими гражданами. Где-то в истории мы это уже видели, да?

Отдельной проблемой стала масштабная пропаганда. Оккупационные власти создают картинку нормальной жизни, однако она не отражает реальности. Особенно больно наблюдать, когда в Мелитополь переезжают россияне, большинство из которых — какие-то бандиты и воры. И они неприкосновенны для местных правоохранительных органов.

«Военные катаются — а так забываю, где нахожусь»

Руслан, 34 года, приехал в командировку из Ростова-на-Дону на несколько месяцев

Я геодезист, работаю на строительстве газораспределительной станции. Приехал в Мелитополь в начале февраля и буду тут примерно до зимы, с перерывами на отъезд домой раз в два месяца. 

Жилье найти трудновато, но с риелтором полегче. Весь расчет здесь — в рублях. Цены разные, и однушку, и двушку можно найти за 30 [тысяч рублей в месяц], а можно и за 45. Причем квартиры будут одинаковыми — цены варьируются, как я вижу, от наличия документов у хозяев. 

Мне нужны договор и выписка из ЕГРН, чтобы аренду компенсировали [на работе], но не все готовы предоставить эти документы. Плюс большинство сдают посуточно — видимо, много людей приезжает на короткий срок.

С первыми впечатлениями было трудно. Я долго ехал за рулем — просто был рад, что добрался. Когда въехал, было ощущение, что обычный русский город — небольшой, тихий, чистый.

Из сложностей на месте было только найти квартиру и отремонтировать машину, которая начала ломаться во время пребывания. Но с ремонтом в итоге проблем не было.

Из того, что я заметил, за два месяца электричество отключали раза четыре. Не скажу, что для меня это было проблемой. В каких-то районах проблема может стоять острее, чем у меня. Но я мог не заметить отключения, если они были ночью или я был на работе. Воду [в съемной квартире] отключали один раз.

Я видел пару частных разрушенных домов. Больше не попадалось на глаза. От привычной жизни Мелитополь отличает, наверное, комендантский час с 22:00 до 5:00, плюс раньше закрываются магазины и какие-то заведения. Иногда слышны хлопки (речь об ударах дронов и работе ПВО, — прим. «Берега»), и военные катаются. Ну и блокпосты на выезде. А так я забываю, где нахожусь. Я живу в Ростове, там тоже часто прилетает. Поэтому глобальной разницы не замечаю.

Здесь действует комендантский час. Его соблюдают. Если нет пропуска, могут арестовать на сутки и штраф. Даже алкоголь продают до восьми вечера.

В город приезжают, как правило, [военные и] госслужащие. Или просто люди, которые решили занять освободившееся место. Часто приезжают из Краснодара, Волгограда и Ростова.

Думаю, что для жизни тут необходим паспорт РФ.

Проблем с местными я не заметил, ассимилироваться реально. Не все понимают, что я не местный.

«Иногда слышатся звуки дронов и взрывы, а так все спокойно»

Тимур (имя изменено), 29 лет, приехал на заработки из Узбекистана

Я приехал в Мелитополь в феврале из Узбекистана, на родине я занимаюсь декоративной штукатуркой. До этого жил в Нижнем Новгороде, с августа 2025-го по 1 января работал там электриком. О работе в Мелитополе я услышал от знакомого.

Тут планируют открыть больницу, застройщик, российская компания «Профстрой», привлек сюда рабочих из Узбекистана — электриков, сантехников, бетонщиков. 

Мне как электрику обещали стабильную зарплату — 110 тысяч рублей в месяц, выходные раз в две недели. Работа по 11 часов, в воскресенье — по девять. Говорят, что оформление документов затягивается из-за притока рабочих мигрантов. На работе все терпимо, никто не давит и не гоняет.

Со мной работает много выходцев из Средней Азии — наверное, таких 90%. Как правило, из Узбекистана, но есть и таджики. Русские и турки тоже работают, в основном на руководящих должностях и охранниками. 

Это обычный старый областной город, тут слегка грязно. Иногда бывают проблемы с водой, но все быстро восстанавливается. Со светом так же. 

Иногда слышны звуки дронов и взрывы, а так все спокойно. От дронов никто не прячется — наверное, все привыкли уже. Я их вижу где-то раз в день. Ночью их побольше, но в это время я обычно сплю и не замечаю. Летают — и ладно.

На стройке электричество и воду отключают на час-два, потом включают заново. У них есть генераторы.

Здесь очень плохо работает интернет, те же «белые списки» медленно грузятся. Не всегда получается нормально позависать во «ВКонтакте» или рутьюбе.

Цены в Мелитополе чуть выше, чем в Нижнем Новгороде. Жилье тут найти проблематично, как и в других городах России, — особенно для граждан Узбекистана. Никакой разницы с Нижним Новгородом в этом плане для меня нет. 

И из трудностей — бумажная волокита. Нужно носить с собой всякие документы, чтобы при задержании доказать полиции, что я пребываю тут легально. 

А по поводу украинцев я ничего не знаю.