Все тексты, опубликованные здесь,
открыты для свободного распространения по лицензии Creative Commons Attribution.
«Берег» — это кооператив независимых журналистов.
«А куда нам уезжать? Это наша родина. Только в море топиться» Фоторепортаж «Берега» из Крыма — без топлива, электричества, работы и туристов
Дорога в Крым
Маршрутка от Анапы до Феодосии заполнена лишь на треть. Среди пассажиров нет ни одного туриста, только местные жители. Это понятно по разговорам и полному отсутствию крупного багажа. Мои попутчики гадают, сколько придется стоять перед въездом на Керченский мост. Говорят, иногда приходилось ждать и по 16 часов, но журналисты о таком не писали.
На подъезде к мосту вдоль дороги — заборы с колючей проволокой и люди в камуфляже. В пункте досмотра из колонок без конца звучат инструкции о том, как себя вести в случае атаки: куда прятаться и что делать, если обстрел застал тебя на мосту. Во время досмотра багаж и весь микроавтобус просвечивают, как пациента на рентгене.
Проверка проходит быстро, потому что очередей в сторону Крыма нет. Автобус въезжает на мост; по всей его длине видно военных и их технику, накрытую камуфляжной сеткой. На подъезде к Керчи появляются бензовозы со снующими вокруг них людьми, нелегально продающими и покупающими топливо.
Феодосия и Коктебель
Пассажиры пазика, следующего из Феодосии в Коктебель, — в основном местные жители, а редкие туристы с рюкзаками — тоже крымчане, но приехавшие на выходные к морю. Когда люди узнавали, что я — из Сибири, очень удивлялись.
На городском пляже Феодосии пусто. По номерам машин на парковке понятно, что у берега отдыхают в основном жители полуострова.
Коктебель когда-то был очень оживленным курортом. Каждое лето сюда приезжали дельтапланеристы и посетители ежегодного джазового фестиваля. Сейчас город практически пуст. В гостинице я — единственный постоялец. На местном рынке работает лишь один прилавок с фруктами. На винзаводе, где обычно проводят туры и дегустации, администратор сказала, что ради одного человека устраивать экскурсию никто не будет.
Таксист рассказывает, что сотрудники самых разных местных предприятий берут отпуска за свой счет: «У меня сосед, инструктор по вождению, говорит: „Кто со своим бензином придет, тот катается — учится“. Вот так он — то работает, то не работает».
Местная жительница, зазывающая туристов на экскурсии, жалуется, что спрос в этом сезоне — крайне низкий:
«Крымскую кругосветку» не советую сейчас — на нее людей не набрать, а с половиной автобуса нам ехать нерентабельно. Вы можете записаться, но неизвестно, сколько придется ждать.
На Кояшское озеро тоже сейчас не возим, потому что военные закрыли весь Опукский заповедник, блокпост у них там или что-то такое. Короче, не пускают. И [туров на] Ай-Петри нет, канатка не работает уже второй год. Сначала сказали — ремонт, потом сказали — в целях безопасности, а сейчас уже и не знаю, что у них там.
Парапланы, увы, сейчас тоже недоступны. Первым делом, как началась СВО, запретили мотодельтапланы, они вот здесь [над прибрежной зоной] раньше летали. Парапланщики — они же от ветра зависят — либо тут летали, либо на горе Клементьева. А в прошлом году еще запретили парашют за катером. Вот чем он мешал? Не знаю. У него высота полета-то всего 200 метров.
Парапланщики долго летали нелегально. А в этом году вообще все свернулось. Хорошо хоть я на параплане за свою жизнь налеталась. Я в молодости парашютным спортом занималась. У меня 100 с лишним прыжков!
Раньше мы на большие экскурсии каждый день отправляли, а то и по несколько [групп] в день. Но вы же как отдыхающий вид вымерли. Понимаете? Вы взяли и вымерли. Нет у нас народа. Сезон плохой.
Но вот по воде можно до Золотых ворот — это бренд Коктебеля. Экскурсия два раза в день. Только этот кораблик остался у нас здесь. Народу нет, топлива нет. Мы раньше на машинах подвозили [туристов] до причала. Теперь бензина нет.
Набережную Коктебеля реконструируют, из-за чего она стала напоминать улицу собянинской Москвы. Раньше здесь было пять причалов, а на экскурсии отправлялись 11 лодок — каждые полчаса.
Местная жительница, которую я встречаю на пляже, реконструкцией недовольна:
Теперь такая безликая площадь, плиткой выложенная. Два года тут все ломали. Ничего не делали — просто ломали. У них не было стройматериалов, не было денег, не было того, сего. Мы с ужасом ждали, чем это все закончится. Сделали вот.
Раньше была узкая набережная, такая извилистая, со своей аурой. Потом они часть кафешек снесли, все вдоль моря посносили — где выкупили у людей, а где и отобрали. И набережная стала шире.
Местами теперь вода после дождей не уходит. Раньше этих бордюров не было, вода раз — и схлынула. Сейчас по три дня стоит и неизвестно, когда сойдет. Заказчик кто? Ну, государство. Это же набережная — общественно-культурное пространство.
Я не думаю, что старожилам это все нравится. Коктебель славился своей богемой, поэтами. На площади Волошина собирались любители поэзии. Еще у нас «подзаборная» живопись была: художники — «подзаборники» — прямо вдоль забора картины развешивали. У нас был классный «Джаз Коктебель», был фестиваль «Мамакабо», приезжала куча людей в дредах и вязаных шапочках.
Вот тут находились нудисты. Их вытурили отсюда в 2023 году. Менты пришли, скрутили и перевели туда, в «Зелёнку». А они тут годами голышом загорали. Сколько я себя знаю, столько тут они и были. Теперь ничего этого нет.
В Коктебеле много кофеен, но они пустуют. В одной из них мужчина варит кофе на песке. Много лет назад он приехал на джазовый фестиваль, влюбился в это место, переехал и открыл кофейню.
Песок, на котором он варит кофе, нагревается газом. Владелец кофейни беспокоится, что скоро не сможет заправить баллон: газ, как и бензин, стал на полуострове дефицитным товаром.
Симферополь
В маршрутке из Коктебеля до Симферополя я — единственный пассажир. Проезд, который раньше стоил 400 рублей, мне обошелся в 800. Из-за нехватки топлива цены на проезд растут, а рейсы отменяются.
Водитель жалуется: «Заработок зависит от того, что собрали за дорогу. А собрать ничего не получается. Вот сегодня я вас взял за 800 рублей, и взял еще вот пацана. Поднять цену — тоже не вариант, она и так уже поднятая. Сначала было 400, потом 500… С каждым днем растет, сегодня уже 800. А хозяева возмущаются: „Почему мало сдаешь денег?“ А откуда я их возьму? Я под ноль езжу, себе не зарабатываю. И люди недовольны, что проезд подорожал».
При этом городские автобусы переполнены. Во-первых, из-за нехватки бензина количество рейсов сократили. Во-вторых, по той же причине многие жители Симферополя не могут пользоваться автомобилями.
Напряжение и ощущение безысходности проявляются в бытовых разговорах. Мужчина, севший в маршрутку на пути в Симферополь, недоволен ценой билета: «Мы виноваты что ли, что у вас бензин подорожал? Эти деньги [на проезд] надо заработать, а всех увольняют. Света нет, работы нет. Водитель не виноват. Я не виноват. Ты не виновата. Вот там вот виноваты [показывает куда-то в сторону]».
В магазинах цены растут с такой скоростью, что продавцы не успевают менять ценники на прилавках. Поэтому повсюду висят объявления: «Уточняйте цену на кассе, идет переоценка товаров».
В центре Симферополя установлена большая металлическая конструкция в виде карты России с присоединенным Крымом. Во дворе центрального музея Тавриды среди артефактов, найденных на раскопках, стоит гигантский беспилотник. Здесь и в Этнографическом музее напротив информационные экраны и свет выключены, чтобы экономить электричество. Их включают специально для посетителей.
У музея стоит несколько подростков. Они охотно начинают рассказывать, что происходит в городе:
Бахает в Симферополе не так часто. Иногда ночью и примерно в 4:00 утра начинает. В основном затрагивает окраины: [село] Мирное, [микрорайоны] Каменка, Белое и [улица] Лексина. Каменка — это рядом с ГРЭС, электростанцией, которая питает весь Крым.
Среди подростков есть девочка, живущая на окраине Симферополя. По ее словам, сейчас в ее районе воды не хватает настолько, что ни постирать, ни приготовить еду, ни помыться невозможно:
Но я уже привыкла — ведро воды стои́т, и нормально. Но жарко очень — кондиционеры не работают, поддерживать прохладу тяжело. Готовить желательно то, что долго хранится. К примеру, гречку — она долго стоит.
Ее друзья продолжают делиться своими проблемами и опасениями:
Скоро блокада Крыма будет. У меня дядя работает в этой всей [военной] сфере в Москве. Говорит, скорее всего в сентябре-октябре будет блокада. И если будут сильно бомбить, объявят эвакуацию Крыма. Моя мама уже договорилась с родственниками, которые за Крымом, чтобы, если что, мы к ним уехали. Сейчас бензина нет, но мы с папой [заправленную] машину поставили — пока что трогать ее не будем.
У меня видео есть, как в Каменке [4 июня] долбануло. Люди те до сих пор в больнице лежат. У них документы все посгорали. Они обращались, чтобы им дом дали, хотя бы квартиру. А им такие: «Документов о том, что это ваш дом, не было, прописки не было».
Заселяюсь в гостиницу. Один из ее корпусов полностью занят военными. В другом я — единственный постоялец.
90% заправок в Крыму закрыты. Заговариваю с парой, которая приехала из Петербурга на своей машине еще до того, как на полуострове начались серьезные проблемы с топливом. На вопрос, как они будут отсюда выезжать, у них нет ответа.
Евпатория
В очереди на заправку стоит женщина, которой автомобиль нужен для работы. Она ждет возможности заправиться четвертые сутки, но уже не верит, что это удастся: «Сначала говорят, что бензина не будет, люди расходятся, а его начинают давать. В итоге получают бензин не те, кто стоял в очереди, а те, кто случайно оказался на заправке в этот момент».
Поэтому она решила никуда не уезжать.
Что говорят жители города в очереди на заправку
Я ночую в машине уже трое суток в очереди. Почему бы им не выйти и не объявить, будет бензин выдаваться или нет? Вчера, позавчера — та же самая история: мы простояли — никого, ничего. Полная неизвестность.
Раньше давали бензин на 100 машин, сейчас уже на 65–70. Кто успел — тот успел. Хорошо, если две машины в семье: на одной очередь занял, на второй потом подъехал. В основном очередь двигается, когда кто-то не выдерживает и уезжает. Место освобождается — мы продвигаемся.
За 20-литровую канистру отдаем [перекупщикам] по 5–7 тысяч рублей, тогда как на заправке цена — 215 рублей за литр. Как жить-то? Кем надо работать, чтобы такие деньги отдавать?
Хорошо, если работа осталась. У нас в фирме — ни света, ни интернета, ничего нет. Все электростанции изуродованы. Только что-то починят — вечером снова прилетает дрон. Я сама из Сак. У нас вчера целый день не было ни света, ни воды. Пока вода есть, набираем в баклажки, в чайнике греем. Люди, которые едут сюда отдыхать, — куда они вообще едут? Тут жопа, извините за выражение.
У нас был мальчик один из Сак. Поехал на материк за бензином, но не через мост, а по новым дорогам. Ну, дрон влетел в него, и всё — мальчик сгорел живьем.
Воровать бензин из машин начали безумно. Уже даже баки стали ковырять снизу, чтобы сливать бензин.
Сколько уже у нас этот коллапс? И просвета никакого нет. Мне позавчера на офисе девочки рассказывали, что два танкера шло с бензином на Крым — так их потопили.
А бензовозы, которые сюда едут, дроны взрывают. Бензовозы уже стали огораживать какими-то кибитками, чтобы было непонятно. В итоге и обычные машины страдают: украинцы думают, что это [замаскированный] бензовоз, и в машину могут шмальнуть. У меня сын в Краснодаре, говорит: «Мам, я привезу тебе бензин». Я ему: «Даже не вздумай сюда соваться».
Среди местных в очереди оказалась приезжая россиянка, восемь лет назад купившая в Крыму дачу. Они с семьей хотели бы выехать, как тут говорят, «на материк», но не решаются отправляться в путь:
Мы как заложники. То спокойно, то мы уже готовы пешком убегать — так сильно бомбили. Сирены на нервы действуют своим воем. Вот такая дача теперь. Но наше поколение (мне 60 с хвостиком) — самое выносливое. Мы прошли и дефолт, и перестройку — мы прошли все. Поэтому нас не удивишь, не испугаешь. В общем, ситуация интересная.
В отличие от нее у многих других крымчан нет выбора, уехать или остаться. «У нас многие знакомые поуезжали отсюда, другие собираются. А я думаю, где я там нужна?» — вздыхает местная жительница в очереди на АЗС.
Особенно абсурдно вокруг пустых заправок выглядят плакаты «Единой России». В Евпатории они сейчас на каждом шагу — по всему городу развешаны билборды о предстоящих выборах.
В гостевом доме, кроме меня, живут две женщины. Одна из них ездила в оккупированный Мелитополь, чтобы поставить памятник на могилу матери:
Мы [с мужем и ребенком] уехали с Украины на Урал в 1995-м, когда отменили в школе русский язык. А мама с папой переехали в Западную Украину, потому что отец оттуда. Они три года там прожили, потом мама отца похоронила, поселилась в Мелитополе, а умерла она в 2022 году. Я только сейчас ей памятник поставила. Папа с сестрой похоронены в Ивано-Франковской области, я туда не смогу приехать. Поэтому на обратную сторону маминого памятника поместила фотографию всей моей семьи. Буду к ним приезжать в Мелитополь.
Вторая приехала с детьми из Армянска, который находится в 100 километрах к северу от Евпатории, недалеко от границы с Украиной. По ее словам, жизнь там стала невозможной из-за постоянных обстрелов:
Дроны летают. Армянск полностью обесточен, отрезан от жизни, продовольствия нет. Грузовые машины не могут доехать, потому что их на трассе расстреливают.
У нас дом расположен так, что прямо над нами проходит линия, где летят дроны и где их отстреливают. Мы прятались во время атак в коридоре, подальше от стекол.
Мамин дом пострадал. От дрона такая взрывная волна была — не передать словами, какой был взрыв. Комиссия приходила, зафиксировала, что балкон и рамы деревянные, и что типа надо менять только остекление. А у мамы все треснуло от взрывной волны. Куда летел дрон? Говорят, на дома пограничников. Они там рядом.
У нас мужем трое детей — старший сын учится в техникуме, средняя дочь в школе, а младшей 11 месяцев.
Брат из Севастополя приехал, на машине забрал нас из Армянска и привез в Евпаторию. Говорит: «Давай, малая, собирайся. Я уже понял, что ничего хорошего здесь не будет. Надо утекать отсюда, пока есть ноги». Когда ехали, видели: вся дорога обстрелянная у нас, фуры еще дымились.
В городе жили почти 20 тысяч человек. Сейчас многие выехали — кто куда. В основном остались военные, те, кто работает на заводе «Крымский титан», и старики. Мама сказала, что никуда не поедет. Я говорила ей, положили бы аккуратно бабушку (ей 88 лет), довезли сюда.
Получить медицинскую помощь в Армянске невозможно. Инсулинщики лекарства приносят в аптеку, чтобы держать их там в холодильнике, потому что там есть генератор. Вот так они сейчас там выживают. Мне с детьми здесь [в Евпатории] проще. Крымские больницы не имеют права отказать мне по полису.
Крым уже отрезали [от России]. Читала, что [в Армянске] на улице Васильева сделали точку с Wi-Fi — «чтобы быть в курсе событий». Можно подойти, подключиться бесплатно. А то так непонятно, что происходит. Люди приходят туда и пишут: «Дайте еды и воды. Дайте свет».
К чему приведут конфликты между людьми в стране? Будут друг друга дубасить, красть бензин из машин, воровать.
Мы-то, местные, между собой общаемся, все знаем, но [власти] это [происходящее в Армянске], конечно, скрывают. Про Джанкой и Керчь хоть что-то писали, а мы, в Армянске, что — не существуем вообще?
Я не хочу из Крыма уезжать, я здесь родилась. Крым — моя жизнь.
Теперь моя собеседница живет с детьми в гостевом доме — в скудно обставленной комнате, с удобствами на улице и общей кухней. Муж работает на полях. Раньше он служил и даже побывал на войне России и Украины — под Волчанском Харьковской области, где получил тяжелое ранение. Когда жена забеременела младшей дочерью, он решил, что больше не пойдет воевать, потому что хочет только заботиться о семье. «Сказал: не смогу, когда ты здесь одна, в этих условиях. Надеюсь, война для него закончилась», — рассказывает крымчанка.
С улицы раздается звук проезжающего мопеда — моя собеседница, кажется, автоматически поднимает голову и начинает искать глазами БПЛА.
То и дело в разных районах Евпатории отключают свет — без графика и предупреждений. Спланировать что-либо невозможно. Вечером город погружается в полную темноту, которую иногда прорезает свет фар редких машин. Часть кафе и магазинов обзавелись генераторами, чтобы горела хотя бы одна лампа. Во время отключений света сотрудники сидят на улице и ждут, когда электричество вернется.
На прилавках в продуктовых почти нет мяса: без электричества не работают холодильники, и оно быстро портится. Продавцы накрывают их шубами и одеялами, чтобы холод уходил не так быстро. Молочные продукты магазины закупают небольшими партиями. Некоторые посетители не могут расплатиться — нет работы и денег. Тогда продавцы выдают товар в долг и записывают имена покупателей в тетради.
Людей на пляжах Евпатории мало, зато через каждые сто метров стоят конструкции, похожие на укрытия. Сначала я думал, что это убежища для горожан и отдыхающих, чтобы спрятаться во время обстрелов, пока не прочитала на табличке «Собственность Министерства обороны». То есть это все-таки не убежища, а блиндажи для военных, чтобы отстреливаться.
Севастополь
В Севастополе часто слышны выстрелы и удары. По ночам — примерно через каждые два часа. Рядом со смотровой площадкой стоят две военные машины с пулеметами. Неожиданно раздается сирена, из одного автомобиля выпрыгивает военнослужащий — и начинает обстреливать из пулемета небо, пытаясь сбить дрон.
Меня удивляет контрастность происходящего: только что мне навстречу шли четыре женщины с коляской, на смотровой площадке несколько пар как ни в чем не бывало продолжают фотографироваться. Слышно, как где-то недалеко во дворе веселятся дети.
Войну как будто никто не замечает. Чтобы не обращать на себя лишнее внимание, я стараюсь спокойно идти, никуда не бегу и тоже делаю вид, что все нормально, хотя на самом деле мне страшно.
В городе действует режим ЧС, поэтому все магазины работают только до восьми вечера. Как и в других городах Крыма, с наступлением темноты на улицах Севастополя не загорается свет, и люди включают фонарики. Снова раздаются звуки сирен и автоматных очередей.
Новый Херсонес — музейный комплекс, построенный уже после аннексии Крыма. Один из его корпусов — музей Крыма и Новороссии. В огромном здании — от силы 15 экспонатов, в основном это сгенерированные видео о «воссоединении двух братских народов». Голограммы только усиливают ощущение, что ты находишься внутри полностью сконструированной реальности, иллюзии.
В книге отзывов музея большинство записей — восторженные. Многие пишут, как все красиво и качественно сделано. Исключение — отзыв историка из Томска: «Познакомился с хорошо иллюстрированной, но поверхностной выставкой. Для незнакомых с темой и не очень образованных людей может и полезно. Но я, историк-профессионал, ничего не вынес для себя совсем».
В этот день в нескольких городах Крыма в очередной раз не было воды. Но в Новом Херсонесе она есть — здесь бьют фонтаны и орошаются клумбы.
На улице встречаю местного жителя, и у нас завязывается разговор. Точнее, говорит только он — и говорит много. Сразу становится понятно, что мой новый знакомый — убежденный ура-патриот.
[До аннексии Крыма] нас тут склоняли говорить на украинском языке, претензии нам предъявляли. И меня это раздражало. Приходишь, допустим, в суд или к нотариусу. «Вы на украинской мове можете заявление написать?» — «Нет». — «Ну, дайте 200 гривен, мы вам напишем». Вот такие вот нюансы.
Однажды подвозил двух девушек, лет 30-ти, с чемоданами. И они начинают: «А что вы не размовляете на украинской мове?» Я говорю: «А с какого перепугу я должен размовлять?» Они: «Вы живете в Украине». Я: «Живу в русском городе Севастополе, в городе русских моряков». Они: «Нет, вы должны разговаривать на украинской мове, вы живете в Украине». Да вообще-то, говорю, я умею разговаривать. Останавливаю машину, открываю дверь, говорю: «Геть звідси!»
Эти нюансы на нервы капали. Поэтому в 2014-м я ходил на все митинги и кричал: «Люблю Россию, хоть убей. Так забирайте нас скорей». Ура! Я — патриот. Я не хотел, чтобы американцы свой флот поставили в Севастополе и стреляли по Москве. Что бы они сделали тогда с Россией? У нас другого выхода не было. Путин — молодец. А то, что сейчас — не страшно. Если надо, я пойду воевать за Россию, отстаивать Севастополь.
Меня тут друг достал: «Собираюсь воевать, пойдем». Я говорю: «Нет, Славик, меня, учили жить по-другому. Хочешь жить — иди воруй. Жить не хочешь — так воюй». Он: «Я уже наворовал, теперь пора наворованное защищать». Четыре месяца провоевал, привезли его сюда в госпиталь. Полбока ему разворотило, руку повредило. Он подлечился, забрал 19-летнего сына и поехал с ним опять воевать.
Если прижмет, и я пойду. Будут сильно бомбить, десант высаживать в Севастополе — возьму ружье и пойду стрелять. У нас такие все тут ребята — патриоты.
«Новый Херсонес» открыли рядом со «старым» — заповедником Херсонес Таврический. Он здесь — с древних времен, его основали греки в 422–421 годах до нашей эры.
Пройдя через «старый» Херсонес, можно выйти к морю — на городской пляж. С раздевалками и киосками соседствуют укрытия. Рядом бездельничает местный подросток. Он объясняет мне, что во время воздушной тревоги с пляжа всех выгоняют к укрытиям. А сирена звучит довольно часто.
«Тут военная часть очень близко. Военные выходят и начинают людей с пляжа выгонять, — говорит юный крымчанин. — Тут укрытия есть за чебуречной, но они такие себе — все замусоренные. Постепенно привыкаешь, к сожалению, к этому всему. А сейчас еще выключения света добавились. Продуктов все меньше».
У дороги, ведущей с пляжа, сидит женщина. У нее на коленях — корзина с котятами. Из-за проблем с интернетом она теперь выходит на улицу, чтобы пристроить животных по старинке.
С улицы Ленина — главной в Севастополе — открывается вид на гавань. Всюду развешаны объявления о том, что фотографировать и даже разговаривать по видеосвязи здесь запрещено. Вся прогулочная зона перекрыта веревками, сигнальными лентами и колючей проволокой, ее патрулируют солдаты.
Севастополь наполнен военными, тревогой и подозрениями. Флот, который в детстве производил на меня впечатление чего-то важного и могучего, больше таким не кажется: он прячется под антидроновыми сетками.
Ялта
По дороге в отель девушка-водитель жалуется, что отдыхающих в этом году очень мало. По ее словам, жилье, которое в 2025-м стоило восемь тысяч рублей за сутки, в этом году сложно сдать даже за две с половиной:
Тут все в шоке. Очень рассчитывали на этот сезон, а отдыхающих мало. Кто поедет, если бензина нет? Мы вообще не знаем, на что мы будем зиму жить. В магазинах цены в три раза выросли. Ни конца ни края нет этому всему.
Администратор гостиницы, в которой я — вновь единственный гость, встречает словами: «О, как хорошо, как раз минуту назад свет дали!»
На следующий день свет отключали три раза. В такие моменты в повседневности начинаются сбои. Перестают работать банковские терминалы. Чтобы было видно товар в магазинах, продавцы ставят на прилавки светодиодные фонарики. Кто мог, давно обзавелся генераторами.
В ресторане официант сообщает, что сегодня подают только холодные напитки и гриль. При мне в кафе в очередной раз пропало электричество.
Вечером возвращаюсь в отель по набережной — снова отключается свет. Гаснут фонари, и все погружается в темноту. Торговцы и уличные музыканты включают фонарики, по ним можно понять, где границы тротуара. Местами люди собираются вокруг музыкантов, кто-то танцует, внезапно женщина — кажется, выпившая — начинает кричать:
Вы тут танцуете, а там война!
Другая отвечает:
Я пытаюсь искать везде позитив, где-то же должна быть жизнь!
На следующий день решаю отправиться на водную экскурсию. С лодки открывается панорама побережья, застроенного новыми зданиями. Мужчина рядом со мной ворчит:
Полберега скупили чиновники. Вот санаторий «Черноморец» — на нем прямым текстом написано, что это санаторий Генеральной прокуратуры России. Видите вон то здание? Долгое время это был кардиологический санаторий «Ливадия», а сейчас, видимо, все сердца вылечили. Всё с сердцами в России нормально. Теперь это частная контора, которую купила [председатель Совета федерации Валентина] Матвиенко. Тут прямо за каждым зданием — фамилия.
Малая Ялта расположена на базальтовых плитах, а между ними — трещины. Здесь высотные здания строить опасно. Ни одно царское строение после землетрясения трещины не дало. А это всё [новостройки] — пошло-пошло-пошло. Москвичи строили вот те три огромные синие башни — в итоге прекратили, потому что центральный дом лопнул. В проекте не учитывали ничего. Сейчас на побережье 28 строек просто заморожены.
Ну мы язычок засунули в одно место и терпим.
В ялтинских магазинах продукты есть, но все стоит дорого. Пачка творога — 200 рублей. В ресторане оставляешь минимум две тысячи рублей, в столовой мне удается поесть на 700. Туристка, с которой я разговорился, говорит, что ее муж взял с собой удочку и наловил рыбы, которой они и поужинали.
Керчь
Автобус въезжает в город в полной темноте, из-за этого чувство опасности усиливается. По дороге в гостиницу встречаю подростков-скейтеров. По их словам, света нет уже пару недель, а отключают его, чтобы украинским военным «было непонятно, куда целиться».
За ночь телефон зарядить не удается — электричества нет, как и воды. Утром администратор гостиницы уверяет, что минувшая ночь — вполне спокойная:
Что-то бахнуло, я слышала около четырех утра. Но где-то далеко и не сильно. А вот предыдущей ночью под окнами дроны летали — караул. Но тут не пишут про это все. У нас на Ворошилова в девятиэтажку прилетело, с девятого по первый этаж дыра — не пишут об этом нигде. Потом вот на Марата прилетело — четыре черные дыры, все выгорело. Нигде ни слова.
Обычно у нас начинается всегда в полночь и продолжается до двух ночи. На той неделе знакомый знакомого отдыхал, свадьба была, жарили шашлыки. Прилетело, ему обе ноги оторвало, умер в больнице. Но нигде ничего не пишут — «все хорошо, все под контролем».
Никогда так страшно не было, как сейчас. Все ведь было хорошо. Никто никого не притеснял. Все жили в дружбе, мире, согласии. А теперь непонятно что. У меня сын в этом году школу окончил с золотой медалью, но я не знаю, какое у него будущее. Погонят из института всех на войну. Для того ли мы растили детей, чтобы они туда шли?
В городе видны следы «прилетов». На улицах встречаются военные и их техника; на парковке у супермаркета стоит автомобиль с пулеметом в кузове. В магазине нахожу работающую розетку — получается зарядить телефон. «Здорово вы это придумали, тоже заряжу», — радуется покупательница. Говорит мне, что она — крымская татарка. «Тяжело тут. Кто может — уезжает. А нам куда? Это наша родина. Только в море топиться», — вздыхает моя собеседница.
Вызываю такси до автовокзала. По пути водитель рассказывает, как на полуострове возник теневой топливный рынок:
Бензовозы едут сюда [с материка], но это не значит, что они точно будут продавать бензин [на сетевых заправках]. Это частные бензовозы, они барыжничают. Кто-то везет топливо на заправки частников, кто-то — на предприятия. Продают — кто как. По 268 рублей, 300, 350, 400. Смотря у кого какой аппетит.
Иногда они стоят, потому что боятся ехать — дроны ведь летают. Встают под деревьями — прячутся, ждут, когда их сопровождать будет какая-то служба с пулеметом. Ночью в основном проскакивают.
Дроны летают по трассе «Таврида», не видели? А почему, кстати, вас это интересует? Какие-то вопросы вы задаете… Вы не засланный казачок?
На автовокзале Керчи сажусь в автобус, и мы едем туда, где началось это путешествие, — к Керченскому мосту.
Перед ним встаем в длинную очередь на досмотр. Выезжающих с полуострова — явно больше чем тех, кто хочет туда попасть. Мои соседи в автобусе говорят, что едут в Анапу к родственникам, потому что устали от жизни без света, газа и воды.
Настроение у пассажиров напряженное. На улице темнеет, и люди переживают, что мы не успеем въехать на мост до того, как его закроют на ночь. Наш автобус — вместе с другими машинами и еще одним автобусом с надписью «СВО» на лобовом стекле — въезжает в гигантскую камеру для проверки. Когда мы преодолеваем половину моста, я, наконец, выдыхаю.
«Берег»