Алексею и Марии Москалевым наконец дали политическое убежище. Теперь они живут во Франции Мы с ними поговорили

— Поздравляю, наконец-то хорошие новости! Что вы делали в момент, когда узнали, что получили политическое убежище? 

— Я был дома, варил суп и пельмени. Маша была в городе, на занятиях с педагогом — в конце августа ей нужно будет сдать тест для поступления в лицей. Пришла эсэмэс от нее: «Папа, наконец-то мы получили убежище». Ей прислали уведомление на почту из OFPRA. Я ответил: «Ну что, Маш, будем отмечать?» 

Вот только пока времени нет: сейчас мы подготавливаем документы, которые нам нужны для ВНЖ. Фотографии пойдем делать, копии паспортов.

— Что чувствуете?

— Если в нескольких словах — конечно, это судьбоносное решение для нас. Хочу поблагодарить французские власти за то, что они не стали затягивать этот процесс. Насколько я знаю, некоторые люди ждут политического убежища по полтора, по два года.

— Получили ли вы в итоге какой-то ответ от немецких властей на ваш запрос о гуманитарных визах? Как вообще в этой истории Германия сменилась на Францию?

— Ни положительного, ни отрицательного ответа от Германии так и не последовало. Хотя изначально, насколько я знаю, МИД Германии одобрил наш кейс. В итоге мы больше года ждали решения немецких властей, а осенью 2025 года они заморозили программу по выдаче гуманитарных виз россиянам и белорусам. 

Я так думаю, Германия просто ждала момента, когда людям надоест ожидание и им [заявителям] придется искать другие пути. Это произошло и с нами — в итоге в январе 2026 года мы по совету друзей подали документы во Францию. 

— Кто вам помогал — юридически и финансово? 

— Все это время, с момента отъезда из России, нам финансово помогал бизнесмен Леонид Невзлин. Мы не были знакомы лично, и единственный раз однажды переговорили по видео. Мы рассказали о своей ситуации, обстоятельствах. С документами помогала правозащитная организация inTransit. Юрист Дмитрий Захватов помогал с самого начала — с момента, когда меня посадили под домашний арест.

— Вы знаете, сколько стоило сопровождение вашей заявки?

— Нет, я не интересовался. Знаете, нас выпустили из России практически голыми — все, что у меня было нажито, осталось там. Еще при обыске они [силовики] забрали все мои наличные деньги: 3 тысячи 150 долларов и 125 тысяч в рублях. У меня с собой не было ничего вообще. 

— Где вы живете?

— После приезда в марте в первые дни мы жили в отеле, пока правозащитники не подыскали нам жилье. Потом нам дали временное жилье [французские власти]. Хорошо, что не за городом, не в каких-то глухих районах. Не в центре Парижа, конечно, но район мне понравился.

Тесновато, правда: одна комната на двоих. Живем на две семьи — общая кухня, туалет и душ. Откуда они [соседи], мы не знаем, они разговаривают на своем языке.

— В Париже уже многое посмотрели?

— Конечно, были у Эйфелевой башни, в церкви, где похоронен Наполеон. Первое мое впечатление от Парижа — музей под открытым небом. Куда ни взгляни — везде красота. Просто красота!

Отдыхаем с Машей в парках, катаемся на велосипедах, купаемся, загораем. Загорел я очень сильно, коричневым стал. Готовлю дома — сами понимаете, это дешевле, чем посещать заведения. 

— Где и чему Маша будет учиться?

— В мае ее определили в колледж, чтобы она адаптировалась. Весь май она туда ходила — занималась, в основном, французским и математикой. Сейчас у нее идет подготовка для поступления в лицей, в августе она будет сдавать тест. Нам сказали, что это будет тест по математике. Насколько я знаю, это будет смешанный класс, там и русскоязычные, и французы будут. 

— Вы тоже начали учить французский?

— Нет. Французский — тяжеловатый язык. В Армении мы начали учить немецкий, и мне сейчас тяжело с него на французский перейти. Надеюсь больше на Машу — пускай она пока изучает. 

Конечно, я тоже планирую: честно сказать, без языка здесь тяжело. Особенно в первое время тяжело было, но потом я стал самостоятельно посещать какие-то организации, почту. Общаюсь сейчас, в основном, через переводчик.

— Уже думали, куда пойдете работать?

— О своих планах пока не хочу рассказывать. Я буду продолжать свою политическую деятельность. Я не собираюсь заканчивать. Но все-таки дождусь, пока бытовые проблемы решатся, а потом уже буду потихонечку реализовывать свои планы. 

— Общается ли Маша с мамой? 

— Редко-редко мама присылает Маше эсэмэски: «Ну, как ты там поживаешь?» Она даже не знает, что мы во Франции. И, пока мы были в Армении, она практически до последнего не знала, что мы находимся там. Она не интересуется судьбой дочери, ей это неинтересно.

— На фото из России Маша держит на руках собачку. Это ваша?

— Это мини-йорк Моля. Ее Маше подарила волонтер, пока я находился в заключении. Правда, когда нам пришлось уезжать из Ефремова, ее пришлось оставить на передержку волонтерам в Подмосковье — нужно было оформлять на Молю документы, а времени на это, сами понимаете, не было. 

Тогда собачка хорошо попутешествовала: из Зеленограда уехала в Грузию, и оттуда ее привезли к нам в Армению. Сейчас она осталась на передержке в Ереване: чтобы въехать в ЕС с животными, нужен очень большой пакет документов, пока идет оформление. Но Маша хочет ее забрать, конечно.

— А друзья в эмиграции у Маши появились?

— У нее круг общения — скажем так, диссиденты, которые покинули Россию. Нас общие друзья познакомили. Вот она с этими людьми переписывается, обменивается информацией. Ровесники ее не интересуют. Говорит: «У нас нет общих тем». 

Сейчас Маша постоянно занимается своим любимым делом: рисует карандашом портреты политиков, оппозиционеров, тех людей, которые нам помогали. Невзлину мы отправили портрет тоже. Еще она хочет заняться книгой. Не знаю, о чем. Говорит, «пускай это останется в тайне».