«А что, нужно с Путиным, что ли, сотрудничать?» Классик визуального театра Максим Исаев — о своем антивоенном протесте, эмиграции и новом перформансе «Потеря ориентиров»

Максим Исаев — один из основателей Инженерного театра «АХЕ», который работал в России с 1989 по 2022 год; отчасти благодаря «АХЕ» визуальный театр из малоизвестного андеграундного феномена превратился в общепризнанное направление. В 2022 году на фестивале «Золотая маска», во время поклонов после спектакля «Золотой петушок», Исаев публично выступил против войны с Украиной. Антивоенные высказывания появились и в соцсетях театра «АХЕ». После этого режиссеру и почти всей команде театра пришлось покинуть Россию. Сегодня Исаев живет во Франции; 30 апреля он собирается показать в Берлине, на книжной ярмарке Berlin Bebelplatz, свой перформанс «Perdre Le Nord», созданный совместно с композитором Алексеем Айги. Журналистка Арина Рубинштейн поговорила с Исаевым об этом проекте, а еще — о жизни в эмиграции, где известному режиссеру приходится все начинать с нуля.

— Вы уже показывали «Perdre Le Nord» («Потерю ориентиров») в Авиньоне, Риге, Вильнюсе и Хельсинки.

— Ну, в Авиньоне мы показали, может, процентов 30 из того, что придумали. И кондиции были не совсем волшебными. Но все равно попробовали что-то вместе сделать. Я очень рад, что мы с Лешей [Айги] познакомились, это такой хороший человеческий контакт. Ну, он сам человек прекрасный, кроме того, что волшебный музыкант. 

— Как бы вы описали «Потерю ориентиров» для человека, который никогда не был на спектаклях «АХЕ»? О чем для вас эта история? И как к ней подготовиться, если ты не знаешь французские идиомы? 

— Да не надо никак готовиться. Просто пришел и смотришь. Если совсем не нравится, что я делаю, можно закрыть глаза — волшебная музыка Леши не подведет. А если вдруг еще будет интересно смотреть на то, что я делаю, так вообще красота.

Мне кажется, название нам удалось очень удачное найти. «Perdre La Nord» — это дословно «потерять север», «потерять ориентир». Для Леши эта ситуация [жизнь в эмиграции] оказалась не так сложна, как для меня, поскольку он уже давно во Франции болтается, язык хорошо знает. А у меня случилась сильная потеря ориентиров.

Весь этот личный опыт и переживания накладываются каким-то образом на французские идиомы, которые интересно перенести на сцену. Идиомы — это же такие абсурдные словосочетания, комбинации, ситуации. Спектакль — попытка визуализировать этот абсурд, пропустить его через себя, через наши с Лешей отношения. 

— По какому принципу вы эти идиомы выбирали? 

— Сначала наш продюсер, Женя Шерменева, которая нас и познакомила, предложила нам встретиться, подумать, что мы можем показать в Авиньоне. Поскольку я французский не знаю, нужно было придумать что-то такое, чтобы, с одной стороны, было любопытно, а с другой стороны, каким-то образом было [без слов] понятно зрителям. Так родилась идея с пословицами и поговорками.

Кроме того, мы существуем в условиях чемоданного театра, когда все вмещается в один, ну два чемодана. Ты быстро достал, смонтировался и показал. Поэтому нужно было сделать так, чтобы я мог эти идиомы визуализировать подручными средствами — и чтобы все-таки в этом был современный смысл. Список идиом — это такая псевдодраматургия. Например, есть такая французская пословица — «отдать свой язык кошке». Это как раз когда человек оказался без языка, не знает, как что-то сказать, спросить. 

— Как-то спектакль менялся после последних показов?

— Я хочу несколько новых идиом вставить. Работа не останавливается. Мы с Лешей работаем без репетиций, договариваемся на словах, чтобы мои действия не были сюрпризом для партнера. Но в принципе, и в «АХЕ» мы так работали. У нас не было такого, что вот форма завершена, и все на века зафиксировано. Мы всегда растем вместе со спектаклем. То, что казалось острым и актуальным, сейчас уже кажется наивным, каким-то детским лепетом, и ты или делаешь это иначе, или заменяешь на что-то другое. Если бы «Потерю ориентиров» удавалось чаще играть, было бы больше изменений, а пока какие-то небольшие шаги будут. 

— Я читала, что, уехав из России, вы сначала пожили у режиссера и клоуна Славы Полунина на «Желтой мельнице».

— Да, а потом просто волей судеб так сложилось, что нашлась квартира. Без доходов, без досье ее невозможно было снять во Франции. Но город выделил социальное жилье, за что им большое спасибо. Все равно за него, конечно, надо платить, за аренду, за воду и так далее, но, тем не менее, это не у каких-то левых знакомых, а официально. Так-то грех, с одной стороны, жаловаться. Но, с другой стороны, среды нет, работы нет. Я живу в маленьком городке, две с половиной тысячи жителей. Сюда не приехало ни одного знакомого человека, ни одного. 

— Как вы сейчас представляетесь? Как участник «АХЕ»? Как независимый режиссер? Независимый художник?

— Что вы, здесь же вообще никто про «АХЕ» не знает, по крайней мере, тут у нас, в городе, где я живу. Забавно, что название Трувиль-сюр-мер переводится как «Дыра у моря». На самом деле тут два города, разделенные рекой. В одном городе, Довиле — виллы, ну, условно говоря, Рублевка. А здесь у нас в Трувиле живет рабочий класс, который обслуживает как раз Довиль. Сегодня я вот в очередной раз ходил работу искать. Никто не спрашивает: а кем вы были в прошлой жизни? Нет такого, что я бывший режиссер, а теперь возьмите меня на кухню, помыть посуду. 

— На какую работу вы сейчас готовы согласиться? 

— На любую. Без языка иностранцу сложно устроиться. Рынок труда очень маленький. Сейчас есть работа только на летний сезон, когда туристов много приезжает. Ну, потому что у нас Атлантика, эта вся роскошь нормандская. Нет, нет, любая работа подойдет.

— «АХЕ» был одним из самых гастролирующих российских театров. 

— Разница между гастролями и релокацией — огромная. На гастроли ты приезжаешь таким чемпионом на фестиваль, и все готовенькое. А когда оказываешься здесь, в этом кругу проблем, без языка, без связей — это же совершенно другая история.

— Ваш богатый гастрольный опыт сейчас вам как-то помогает? 

— Да, в области организации всего процесса, потому что это большое дело — приехать, замонтовать спектакль [то есть собрать декорации], сыграть, демонтовать. Мы это сами делали. И сейчас я сам все делаю. Прикидываю, как все реализовать, когда у меня, условно говоря, будет пять часов на монтировку. У «АХЕ» был спектакль «Sine Loco», когда монтаж шел десять дней, а спектакль — 60 или 70 минут. Сейчас невозможно себе такой роскоши позволить.

— Вас теперь иначе воспринимают, чем во времена «АХЕ»? Чувствуете разницу?

— Ой. Мне сложно сказать. Тогда же мы все-таки были коллективом, театром «АХЕ», а сейчас я один. То есть я не один, это дуэт с Алексеем, но это другая коллаборация, другая форма. Кто-то специально приходит на Алексея, но есть и те, кто хочет увидеть отголоски «АХЕ». Так что мы немножко накладываемся друг на друга в плане зрительского интереса. 

— Ваш многолетний соавтор Павел Семченко, с которым вы вместе создавали «АХЕ», теперь живет в Хельсинки. Вы стремитесь воссоединиться?

— Да, конечно. 

— Что для этого нужно, кроме продюсера и финансов?

— Ничего. Финансы, на самом деле, нужны. Летом у нас была опция вместе выступить у нашего приятеля в Германии, еще где-то, но мне не доехать без денег. Я сейчас не в том ментальном состоянии и не в том возрасте, чтобы зайцем на электричках добираться в Германию. Ну, и потом как-то опасно потерять этот вид на жительство. 

— А раньше бывало такое, чтобы вы ехали на фестиваль, скажем, в долг, а потом возвращали его с гонораров? 

— Да, конечно. Ну, первые наши поездки в Германию, на фестиваль Unidram — ехали прямо так. Но мы же туда ехали не на улице с шляпой стоять: всегда были договоренности [с площадками]. Потом уже, когда к нам присоединился Вадик Гололобов, наш директор, он стал так удачно все менеджировать, мы уже такие стали вау. 

— Вы можете себе представить возвращение на европейские фестивали, где вы раньше выступали в составе «АХЕ»?

— Очень сильно меняется все. Конечно, все такое уже фешенебельное, респектабельное. Вот Unidram, на который мы несколько десятилетий ездили, стал таким респектабельным. Это вначале же было такой прямо голимый энтузиазм, панк, студенческая тусовка. А сейчас такие все взрослые. Сегодня я не могу представить, чтобы какой-нибудь [европейский] театр сказал: «У нас есть площадка, две недели — ваши, делайте, что хотите, потом, когда продадите билеты, поделим [деньги]». По-моему, такого не бывает уже. Хотя, может быть, какие-то сквоты существуют, но я просто не знаю о них. 

— А хочется быть респектабельным?

— Не, не хочется. Да и что значит — респектабельным? Хочется хотя бы, чтобы был бюджет на еду.

— Вы не разочаровались в театре? Никогда не думали: «Вот, писал бы сейчас код где-нибудь»?

— Не-не-не, это не мое — кнопочки нажимать. Я с детского сада хотел быть художником — и продолжаю ощущать себя художником. Нет, ни о чем не жалею. Не хотел бы стать айтишником. И милиционером не хотел, или там, не знаю, депутатом.

— Иван Вырыпаев называет себя «польским драматургом российского происхождения». Хотели бы через десять лет говорить о себе так же?

— Это было бы шикарно: французский художник русского происхождения. Или, скажем, мэр, который произвел культурную революцию. 

— Коллаборации с французскими художниками не пробовали делать? 

— Конечно, любая коллаборация с местными — это доступ к [профессиональной] среде: ты сразу попадаешь в некий круг [художников], сарафанное радио здесь, во Франции, прекрасно работает. Но у нас тут в районе как-то глухо. Я даже мэру города писал письмо, чтобы она мне разрешила на набережной картинки продавать, но она не ответила. А без разрешения выйти стремно, страшно нарушать местные правила, которые все равно толком не знаешь. Возвращаться-то некуда.

— Никогда не думали вернуться в Россию?

— Нет. Пока оккупация не закончится. Опять-таки, семья, все прочее, уже возраст за 60 — а так, будь я молодым, я бы поехал за правое дело сражаться, если бы гражданская война началась.

 — Что вам дает силу не сомневаться в своей правоте?

— Ну, я прав, и все. А что, нужно с Путиным, что ли, сотрудничать?