«Если мы будем ограничивать своих детей, эта власть никогда не уйдет» Интервью Алексея и Маши Москалевых

В конце 2025 года Алексей Москалев рассказал журналистам, что российские полицейские начали разыскивать его дочь Машу. Осенью 2024 года Алексей освободился из колонии, где отбывал срок по обвинению в «дискредитации» российской армии и осудили на год и десять месяцев колонии. Его дело началось с антивоенного рисунка Маши, который та нарисовала в школе. Пока Алексей находился под следствием и отбывал наказание, Машу сначала отправили в приют, а затем передали матери. Через несколько дней после освобождения Алексея они с дочерью уехали из России. Кооператив «Берег» поговорил с семьей Москалевых о том, как прошел их первый год в эмиграции, и почему у них не выходить получить гуманитарные визы.

«Силовики хотят узнать местоположение Маши. Думаю, чтобы завести на нее какое-то дело»

— В конце ноября «Эхо» сообщило, что Машу стали разыскивать российские силовики. Как вы об этом узнали и чем именно она привлекла внимание правоохранительных органов?

Алексей. Маша разговаривала со своей мамой [Ольгой Ситчихиной] по телефону. Мама была раздражена и напугана: «Маша, тебя разыскивают, мне звонят из полиции, спрашивают твой номер телефона, адрес, где ты сейчас находишься». Еще звонили из опеки и Министерства образования [Тульской области]. Маша попыталась узнать, по какому поводу ее разыскивают. Мама очень неохотно рассказала, что это потому что Маша администрирует телеграм-канал, где выкладывает посты о преступлениях [российского] режима. Естественно, властям это не нравится, и они хотят узнать ее местоположение. Для какой цели — не знаю. Думаю, хотят завести на нее какое-то дело.

— То есть вы допускаете, что в этот раз преследовать будут уже не вас, а Машу?

Алексей. Думаю, да. Родителей несовершеннолетнего ребенка могут привлечь к административной ответственности за якобы недобросовестное [исполнение родительских обязанностей], за то, что плохо смотрят за ребенком, не следят, чем он занимается. А на ребенка могут составить что-то серьезное. Тем более девочке скоро исполняется 16 лет.

Спустя несколько дней после того звонка мы с Машей попытались зайти на сайт МВД и посмотреть, не в розыске ли она, не заведено ли дело. Слава богу, пока мы этого не обнаружили. Есть опасение, что [силовики] могут надавить на маму, чтобы она написала заявление о розыске ребенка. Тогда нас могут не выпустить [из страны], а Машу передадут [в Россию] по линии розыска.

Через несколько дней после того, как мы вынужденно покинули Россию в 2024 году, к нам домой приезжали люди в камуфляже. Но тогда это касалось меня: у соседей спрашивали, где я нахожусь, с кем общался, кто меня видел в последний раз. Еще месяца через полтора-два нам пришло сообщение уже от сотрудника полиции: якобы мама Маши подала в розыск. Я ответил, что с нами все нормально. Он попросил дать наши паспортные данные и информацию о нашем месте регистрации, но сказал: «Если вы не желаете, можете не говорить, где вы находитесь». Мы ничего не сообщили.

— Ольга знает, где вы находитесь?

Алексей. Она узнала о нашем местонахождении где-то месяц назад. Когда они созванивалась с Машей, она сказала: «Маша, я уже знаю, где вы находитесь — вы вот в этой стране». То есть больше года она была в неведении.

— Как она узнала, где вы?

Алексей. От посторонних лиц. Мы много раз давали интервью, нас снимали на камеру, и, думаю, [в российской полиции] уже знали о нашем местоположении. Сама она не интересовалась такими подробностями, но когда узнала, сообщила нам.

Маша. Даже когда я с ней жила, я с ней не очень часто общалась. Когда мы уехали, первое время мы еще поддерживали связь, но потом она стала совсем редко писать. Раз в месяц, раз в два месяца она напишет: «Как дела?» — ну и все.

— Как вы восприняли новость о том, что вас разыскивает полиция?

Маша. Для меня не сильно удивительно, что меня могут искать и на меня могут завести дело: российский режим уже всем известен. Но я не чувствую себя спокойно, потому что мы в не сильно безопасной стране.

Алексей. Здесь находится военная база России. Здесь неоднократно похищали неугодных [российским властям] лиц и переправляли их в Россию, заводили уголовные дела. Были случаи задержаний по запросу России, и два-три месяца, пока шло разбирательство, люди содержались в изоляторе. Но и быть невыезднымнесколько месяцев или, не дай бог, [находиться] в изоляторе никому не понравится.

— А почему вы скрываете, в какой стране находитесь?

Алексей. Мы не хотим лишний раз поднимать волну. Сейчас хранить эту тайну, возможно, уже нет смысла, потому что органы, которые хотели нас найти, прекрасно знают о нашем местоположении. Когда мы уезжали из России, у нас не было заграничных паспортов, мы были вынуждены обращаться в посольство и получать их уже здесь. Есть определенный срок рассмотрения заявки — три месяца с момента подачи. Маша получила паспорт через три с половиной месяца, а мне его выдали только через пять с половиной. То есть они тщательно просматривали нас, можно сказать, под лупой. Может быть, наш точный адрес они не знают, но страна пребывания, думаю, уже давно известна.

«Я уже даже не жду от властей Германии хороших новостей. Я жду, чтобы дали хотя бы какой-то ответ»

— Расскажите, какие у вас сейчас протоколы безопасности. Есть ли вещи, которые вы могли позволить себе, когда жили в России, но не можете позволить сейчас?

Алексей. Я бы не стал гневить бога и жаловаться, что мы здесь плохо живем. Другое дело, что когда мы находились дома, все было под рукой, было любимое занятие. До того, как меня задержали и посадили в тюрьму, у нас был небольшой частный зоопарк: я держал индийских павлинов, декоративных курочек, американских индеек, декоративных кроликов. Этим зоопарком мы согревали себе душу. А здесь мы сидим в четырех стенах, стараемся меньше выходить из дома. Были случаи, когда мы приходили в продуктовые магазины, и нас там узнавали, люди подходили: «Ой, мы рады, что вы наконец на свободе». Но опасения все равно имеются.

— Опасения, что среди тех, кто вас узнает, могут быть не только доброжелательно настроенные люди?

Алексей. Конечно. Еще я предостерегаю Машу от общения по телефону [с незнакомцами], прошу, чтобы она была повнимательнее. После того, как мама сказала, что Машу разыскивают, ей стало поступать много звонков на телефон. Сразу, наверное, около десятка, причем из разных регионов, включая Москву. Такого не было никогда.

— Как вы обустроились? Вам удалось найти работу и записать Машу в школу?

Алексей. Мы находимся в подвешенном состоянии — ожидаем, что в конце концов нам, может быть, дадут [гуманитарную] визу. Маша занимается дистанционно: нет смысла устраивать ее в школу, если в любой момент могут выдать документы и надо будет срочно выезжать.

Я уже даже не жду от властей Германии хороших новостей. Я жду, чтобы дали хотя бы какой-то ответ. Молчание длиной более года очень сильно давит на психику, человек не может начать нормально жить и обживаться. Мы ежедневно ждем. Может, это не очень [корректное] сравнение, но мы как люди перед расстрелом: они не знают, когда это случится, и живут в ожидании.

Маша находилась на дистанционном обучении еще до того, как мы сюда приехали — ей нашли хорошую московскую школу. А в январе [2025-го] нам сказали, что диплом об обучении мы получим только в том случае, если приедем и будем сдавать экзамены очно. Это было практически невозможно — мы уже находились здесь, поездка в Россию могла очень плохо закончиться. Поэтому мы были вынуждены прекратить. Сейчас Маша занимается по интернету, сама ищет педагогов.

Маша. Первое время, когда мы находились здесь, я чаще всего занималась с репетиторами по самым главным предметам. А сейчас уже меньше с репетиторами и чаще сама. Никаких планов по поводу дальнейшей учебы нет — непонятно, что будет с нашей жизнью, дадут ли визу.

Алексей. Я тоже не любитель строить планы на будущее. Дождемся какого-то результата, на месте уже обживемся и тогда начнем строить планы. Когда я находился в тюрьме, многие заключенные [мечтали]: «Вот, выйду и уже знаю, чем заняться — то-то буду делать, то-то». А я всегда им отвечал: «Ребята, вы сначала выйдите, а потом уже посмотрите».

— Все время, что вы находитесь в эмиграции, вы не работаете?

Алексей. Да, к сожалению. В финансовом плане нас ежемесячно поддерживают куратор и правозащитные организации.

— Вы уже больше года ждете решение Германии по гуманитарным визам. Почему так долго, в чем основная сложность? 

Алексей. В [июле] 2025 года правительство Германии приняло решение о приостановке программы выдачи гуманитарных виз россиянам и белорусам. До мая по нашему кейсу было одобрение со стороны МИДа Германии, далее заявление передали на рассмотрение в МВД — и случилась приостановка программы по выдаче виз. Насколько я знаю, с того момента россиянам не выдали ни одной [гуманитарной] визы.

— Вы обращались за помощью к кому-то из российских политиков в изгнании или правозащитников, которые могли бы поспособствовать решению вопроса с вашими визами?

Алексей. Нашими визами занимаются юристы, которые владеют всей информацией и держат нас в курсе. Прямой связи с властями Германии у меня нет. Единственное, что говорят юристы: «Ожидайте, ожидайте и ожидайте».

— Я говорю скорее о российских политиках, которые находятся в эмиграции и периодически встречаются с первыми лицами европейских государств. Вам известно, поднимали ли они вопрос о ваших визах на этих встречах?

Алексей. У меня такой информации нет. К сожалению, я не поддерживаю таких связей. Единственное — недавно объявился человек, который проживает в США, он был близким другом Бориса Ефимовича Немцова. Он пообещал, что поговорит с депутатом, который был изгнан из России и проживает в Германии, и этот депутат попробует донести [информацию о нашей ситуации] до властей. Может, он сможет узнать подробнее, на какой стадии находится рассмотрение.

— Что это за человек?

Маша. Это мой знакомый, больше подробностей нет. 

Алексей. Фамилии депутата он не называл — сказал, что это его близкий друг, который был Мосгордуме, но давно был вынужден покинуть Россию и проживает в Германии.

— Чем для вас чревато затягивание процесса со стороны Германии?

Алексей. Европейские страны приняли решение, что с 1 января 2026 года не будут принимать россиян по бумажным (небиометрическим, — прим. «Берега») загранпаспортам. А у нас единственный документ — это бумажный паспорт. Будем просить Германию выдать официальный ответ. Даже если он отрицательный, пусть [сообщат] нам в письменном виде, что программа закрыта и визы больше выдаваться не будут. Хотя бы мы уже будем знать на сто процентов, что ждать больше нет смысла, и станем думать о дальнейших действиях.

«Силовики говорили: „Не думай, что мы тебя оставим в покое. Житья в нашем городе мы тебе не дадим“» 

— Как вам кажется, как тот период, что вы находились в заключении, повлиял на вас?

Алексей. Я не менял своей позиции ни на минуту. Больше того, когда я находился в заключении, я даже не думал, что мы покинем Россию, когда меня освободят. Многие сотрудники [колонии] спрашивали меня: «Ну что, Алексей, при выходе, наверное, сразу за границу поедешь?» Я говорил: «Посмотрим, что будет вокруг нас, когда я выйду, а потом уже будем решать этот вопрос».

В заключении ко мне дважды приезжали сотрудники ФСБ — те же, что устраивали обыск у меня в квартире, избивали меня. В конце бесед [в колонии] они всегда говорили: «Не думай, что мы тебя оставим в покое. Житья в нашем городе мы тебе не дадим». Сказали, что будут часто наведываться, осматривать компьютер, вызывать к себе и что вряд ли позволят устроиться на хорошую работу в нашем городе и тем более заниматься предпринимательством.

— Но вы им не поверили?

Алексей. Ну бывает же так — сказанули что-то, чтобы припугнуть. Но их слова оказались правдой. Буквально на второй день после того как меня освободили и мы с Машей приехали домой, соседка по площадке рассказала, что пока мы были в магазине, приезжали сотрудники полиции. Они долго стучали в нашу дверь, потом обошли несколько кругов вокруг дома, долго глядели на наш балкон. Тогда я понял, что сотрудники ФСБ говорили правду, они не дадут нам покоя. Будут ежедневные назойливые приезды, осмотры, допросы. После этого мы с Машей приняли решение покинуть Россию.

— Вы допускаете, что силовики могли специально давить на вас, чтобы добиться вашего отъезда из России?

Алексей. Я не исключаю этого. Потому что если бы они хотели удержать нас в стране, вряд ли разрешили бы выехать. А мы выехали беспрепятственно. Наши юристы говорили: «Будьте осторожны в аэропорту, возможны провокации, задержания». Мы очень опасались этого, но все прошло нормально. Возможно, нас действительно хотели выдворить.

— У вас были опасения, что пока вы отбываете наказание, в отношении вас могут возбудить какое-то новое уголовное дело — по аналогии с тем, как это было с Алексеем Гориновым? 

Алексей. Такие опасения были. Примерно за два месяца до освобождения из моего отряда в оперотдел вызывали шестерых военнослужащих, которые отбывали срок — в основном за самовольное оставление части. У них были немаленькие сроки: пять с половиной, шесть лет. Оперативные сотрудники и сотрудники ФСБ расспрашивали их про меня: с кем я общаюсь, какими мыслями делюсь, как я отношусь к президенту, к войне. Об этом мне рассказал один из военнослужащих — единственный, с кем я мог вести более или менее нормальные разговоры. Он уже военный пенсионер, проживал в Туле. И он мне поведал: «Алексей, нас вызывали под твою душу».

У меня были опасения, что на этих людей могут надавить, чтобы они дали обо мне ложные данные. И я слышал, что людей, которые сидели по политическим статьям, по окончании срока освобождали, а на выходе из ворот их встречали сотрудники полиции и тут же увозили по другим делам. 

— Вы готовили Машу к тому, что это может произойти?

Алексей. Не готовил, потому что она очень мнительная девочка. Когда меня на два месяца отправили в ШИЗО, адвокат говорил мне на встречах: «Алексей, если Маша будет спрашивать о твоем здоровье, ничего не говори, потому что она будет очень расстраиваться, плакать». Я не стал заранее готовить ее к плохому, чтобы не ломать ей психику.

— Как вы поддерживали связь в то время? 

Алексей. Долгое время у меня не было возможности звонить. Оформить карточку и позвонить разрешили, наверное, только через год и два месяца. Я набирал номер [Маши] дрожащими руками, очень переживал, кто возьмет трубку — неизвестно, где она находилась. Но трубку взяла Маша. Она спросила: «Алло?» Я сказал: «Маш, это я». Дальше пауза, и эта пауза показалась мне вечной. И потом истерический плач: Маша просто страшно ревела в трубку. Я пытался ее успокоить: «Машенька, теперь мы станем с тобой созваниваться часто. Не плачь, все будет нормально». Но остановить ее было невозможно. На второй день, когда все немножко отлегло, состоялся уже более или менее подробный разговор. Она всегда первым делом спрашивала: «Пап, как твое здоровье? Не болеешь ли? Чем питаешься? Как [помочь] с продуктами, может быть, тебе что-то дополнительно надо?»

Маша. Эти звонки были очень важны, потому что, кроме писем, другой связи не было. Первый был неожиданным: я просто сидела в комнате, раздался звонок, это было удивительно.

Алексей. Но эти звонки быстро закончились — буквально на третий раз мою карточку заблокировали. Я пришел в оперотдел, стал интересоваться, почему они это сделали. Оперативники сказали: «Вы приучаете несовершеннолетнюю дочь к политике».

— А каким образом, по мнению оперативников, вы приучали ее к политике?

Алексей. В каком-то телефонном разговоре Маша спросила: «Пап, чем ты занимаешься в свободное время? Тебе пишут письма? Кто тебе пишет?». Ну я и рассказал, что получаю письма буквально отовсюду — как изнутри России, так и из-за ее пределов. Говорил, что пишут и журналисты, и блогеры, называл их фамилии. Может быть, говорю, ты даже знаешь этих людей. После этого меня заблокировали. Сказали: «Вы называете фамилии, говорите ребенку о своих переписках». Я им задал вопрос: «Подождите, но эти письма ведь не нелегальные — они прошли цензуру». Но нет. Находиться [в колонии] — это полное бесправие.

Больше созваниваться с Машей мы не могли. Мои регулярные заявления с просьбой восстановить мне номер ни к чему не приводили. Потом приехала московская комиссия [из прокуратуры] — они раз в год проводили осмотр. И все желающие, у которых были какие-то вопросы, могли записаться [на встречу]. Кроме меня записались еще три человека: кто-то говорил, что нас редко водят в баню, кто-то — что очень плохое питание. А меня уже не интересовали ни питание, ни другие вопросы. Мой главный вопрос — звонки дочери. Мне сказали, что разберутся.

На второй день после того, как комиссия покинула наше заведение, меня вызвали в оперотдел и начали давить: «Чего ты жалуешься? Ты что, не понимаешь, по какой ты статье сидишь? Твое дело — засунуть язык в одно место и помалкивать». Но комиссия все-таки рассмотрела мое устное заявление, и мне пришел ответ, что блокировка снята. И мне действительно дали звонить, но уже не ежедневно, а только раз в неделю, по пятницам. Но я и за это был благодарен.

— Как вам кажется, чьи фамилии оказались настолько страшными для сотрудников колонии, что вам запретили звонить дочери?

Алексей. В основном журналистов, корреспондентов, блогеров, которые переписывались со мной — похоже, дело было на слуху у власти. Я не думаю, что [колония] самостоятельно принимала решение заблокировать меня — скорее всего, это была установка сверху.

Вновь прибывших заключенных на 10–12 дней помещают на карантин, а потом распределяют по отрядам. Когда я приехал в Новомосковск, меня буквально на третий день вытащили из карантина и посадили в ШИЗО — естественно, по надуманным причинам. Думаю, сотрудники ФСБ позвонили и попросили надавить на меня как можно сильнее. Причем в ШИЗО есть камеры на четыре, шесть человек — а меня направили в одиночку. Это подвальное помещение [площадью] два на один метр, строение екатерининских времен. Холод там собачий, невозможный. Полы гнилые, огромные крысы повсюду. Когда ложился спать, укутывался тонким одеяльцем, заворачивался как куколка, чтобы они не могли укусить.

Через некоторое время подселили еще одного парня, и мы находились в этой камере уже вдвоем. В пять часов утра подъем, шконки пристегивались к стене, и только при отбое они снова опускались. Мы практически 16 часов стояли плечом к плечу. Это просто камера пыток.

Когда после жалоб активистов по поводу моего здоровья вышестоящие органы все-таки решили отвести меня на осмотр в областную больницу в Тулу, тоже была жесть. Меня заковали в наручники, прикрепили цепь длиной в метр, и четверо сотрудников ФСИН вели меня так по всем больничным коридорам. Вели с цепью, как прокаженного. Люди, которые ожидали своей очереди в больнице, показывали на меня пальцем — это был ужас.

— Маше вы об этом, конечно, по телефону не рассказывали и не писали?

Алексей. Нет, конечно. Во-первых, такие письма не могли бы дойти — цензура. Написать об условиях содержания было невозможно. Единственный, кому я об этом поведал — адвокат. И то, когда он приезжал ко мне на встречу, у нас не было возможности нормально поговорить — в двух шагах от него на стуле сидел сотрудник ФСИН и все прекрасно слышал.

— О чем вам удавалось общаться в таком случае и в письмах, и во время звонков?

Алексей. В основном я спрашивал Машу о ее здоровье, об оценках, о том, занимается ли она зарядкой по утрам. Я понимал, что других вопросов лучше не задавать. Я старался говорить на бытовые темы и не касаться большего.

Маша. Про условия содержания папы я узнавала только из постов, которые выходили в телеграм-каналах: когда в ШИЗО направили, по какой причине (например, из-за того, что руки не держал за спиной). Все до каждой мелочи узнавала — и из новостей, и у адвоката, и у знакомых, которые писали письма. Сама я тогда не отправляла письма папе, передавала их через знакомых. Я плохо разбиралась в том, как отправлять электронные письма, и мне было легче написать [от руки], отдать его знакомым, а они уже отправляли сами в электронном виде.

«Я всегда воспитывал Машу в свободе. Если мы будем ограничивать своих детей, эта власть будет бесконечна»

— Как вы с Машей проводили время до того, когда случилось уголовное дело?

Алексей. Нам всегда находилось, чем заняться — было же свое хозяйство. Маша постоянно ходила со мной, ухаживала за животными, помогала кормить. Когда рождались цыплята или кролики, она очень радовалась. Ездила со мной на рынок, помогала закупать пищу для живности — зерно, комбикорм. Ну а в свободное время, если оно находилось, мы с ней ходили в рощу, на речку купаться. Я научил Машу плавать и очень этим доволен — мало ли, что в жизни пригодится. Она еще была маленькая, а уже переплывала со мной речку: она впереди, я сзади, чтобы смотреть за ней.

Маша. Да, бо́льшая часть моей жизни, конечно, связана с папой. У меня было полно друзей, мы гуляли, на речку ходили, но и с папой тоже вместе были.

— Вы чувствуете какие-то изменения в ваших отношениях после того, что вам пришлось пережить?

Алексей. Единственное изменение, которое я вижу — Маша повзрослела, стала уже не подростком, а девушкой. А в остальном — нет. Чтобы были какие-то недоговоры или проблемы — нет, в этом я богу благодарен. Я всегда буду повторять, что ребенок мне дан от бога.

У нас тесные отношения. Я бы даже сказал, что это отношения не столько отца с дочерью, сколько друзей. У нас нет тайн друг от друга, мы всем делимся, всегда советуемся.

— Оглядываясь назад, вы думаете о том, стоило ли тогда поступить иначе — не критиковать войну, не высказываться в соцсетях?

Алексей. Заключенные, которые находились вместе со мной [в колонии], все время повторяли: «Ну вот, тебе это надо было? Не сказал бы — и ты бы здесь не очутился. Зря ты это все сделал». А у меня даже единожды не возникало мысли, что надо было поступить иначе.

Когда я находился в Смоленске, Маша была во временном приюте, и в этот промежуток у меня не было никакой информации о том, что с ней происходит. Я очень волновался за нее: домашний ребенок вдруг попадает в государственные застенки. А потом я получил письмо от адвоката — где-то после 12 ночи открылась кормушка, через которую нам подавали пищу, назвали мою фамилию и дали письмо. Кое-как в полумраке мне удалось прочитать: «Алексей, не переживай, с Машей все нормально — администрация отозвала из суда иск о том, чтобы ограничить вас в родительских правах. Сейчас Маша находится у мамы». Для меня это было счастьем! Я даже разбудил заключенного, который со мной рядом лежал, хотел порадовать: «Поглядите, какое я письмо получил!» После этого моя судьба меня уже не волновала. Я так и говорил: «Можете теперь со мной делать что угодно. Главное — Маша в безопасности». 

— В России остается много родителей, которые придерживаются антивоенных взглядов, но при этом просят своих детей не рассказывать в школе о том, что взрослые обсуждают на кухне, и вообще не говорить на острые темы. Что вы думаете о таком подходе?

Алексей. Нужно забирать своих детей из общего образования, из школ, из путинских застенков. Там идет не обучение, там идет самая настоящая пропаганда. Детей с детского сада, со школьного возраста уже готовят к тому, чтобы быть будущим пушечным мясом. Не давайте пропаганде капать им на мозг. Переводитесь на дистанционное обучение, на семейное. Учиться в российских школах — боже упаси.

Я никогда не ограничивал Машу в этом плане (в высказываниях, — прим. «Берега»). Если бы я просил ее ничего не говорить, не высовываться, вряд ли бы она нарисовала рисунок, из-за которого все произошло. Я всегда воспитывал ее в свободе, она могла высказывать свои мысли. А тем родителям, которые ограничивают детей, я хочу сказать: лучше от этого не будет. Если мы будем ограничивать своих детей, эта власть будет бесконечна. Она никогда не уйдет.